Утром мои глаза были странного цвета. Разрез глаз тоже был непривычен.

Мне понравилось.

Кажется, так было каждый раз, когда я просыпалась будто бы обновленной после принятия сильного антибиотика. 

В метро рядом со мной вошла женщина низкого роста с баклажановыми сильно маслеными волосами с плешью. Она была похожа на гейшу из японского театра.

Она могла быть из Латинской Америки.

Ее одежда и ярко очерченные глаза при этом отдавали цирком и вульгарностью проститутки с площади Пигалль.

Я так их представляю.

Ее нос казался искусственным, думалось о мясе и алкоголе. Я боялась на нее смотреть, чтобы не выдать себя. Мой обоженный палец с уродливым шрамом был нашим с ней.  И вода, алкоголь, слезы. Я – в синем бархате, в осеннем пальто весной.

Рядом был индиец с шелковым взглядом, а на обратном пути американец – вылитое потертое кресло.

Я шагала куклой на ходулях там, где шик и власть с утра. В обед беременная милая учительница хорватского задавала переводы на другом конце города, так надо из-за политкорректности и задач городской политики. Я боялась растерять то, что видела. Я знаю, что потеряла, потому что слова не текут больше из меня соком, я снова ищу их.

Зато теперь у меня есть блокнот с белыми листами, и я хочу бродить по городу, искать людей. Когда я выкрикнула утром песню, чтобы вспомнить свой голос, звука хватило надолго.

Вчера мы видели Изабель Юппер в театре. Она завораживает и не позволяет разгадать себя. Я думаю и буду искать ее харизму, потому что я далека от Марисы Перес и Глен Клоуз.

Ночью бармен-турок пошлил и говорил мне оставаться собой. Через пару часов заказывали найти легкость бытия. Я в поиске.